Неточные совпадения
Уж темно:
в санки он садится.
«Пади, пади!» — раздался крик;
Морозной пылью серебрится
Его бобровый воротник.
К Talon помчался: он уверен,
Что там уж ждет его Каверин.
Вошел: и пробка
в потолок,
Вина кометы брызнул ток;
Пред ним roast-beef окровавленный
И трюфли, роскошь юных
лет,
Французской кухни лучший цвет,
И Страсбурга пирог нетленный
Меж сыром лимбургским живым
И ананасом золотым.
Подошед к окну, постучал он пальцами
в стекло и закричал: «Эй, Прошка!» Чрез минуту было слышно, что кто-то вбежал впопыхах
в сени, долго возился там и стучал сапогами, наконец дверь отворилась и
вошел Прошка, мальчик
лет тринадцати,
в таких больших сапогах, что, ступая, едва не вынул из них ноги.
Мужчины почтенных
лет, между которыми сидел Чичиков, спорили громко, заедая дельное слово рыбой или говядиной, обмакнутой нещадным образом
в горчицу, и спорили о тех предметах,
в которых он даже всегда принимал участие; но он был похож на какого-то человека, уставшего или разбитого дальней дорогой, которому ничто не лезет на ум и который не
в силах
войти ни во что.
Минуту спустя
вошла хозяйка, женщина пожилых
лет,
в каком-то спальном чепце, надетом наскоро, с фланелью на шее, одна из тех матушек, небольших помещиц, которые плачутся на неурожаи, убытки и держат голову несколько набок, а между тем набирают понемногу деньжонок
в пестрядевые мешочки, размещенные по ящикам комодов.
— Н… нет, видел, один только раз
в жизни, шесть
лет тому. Филька, человек дворовый у меня был; только что его похоронили, я крикнул, забывшись: «Филька, трубку!» —
вошел, и прямо к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу, думаю: «Это он мне отомстить», потому что перед самою смертью мы крепко поссорились. «Как ты смеешь, говорю, с продранным локтем ко мне
входить, — вон, негодяй!» Повернулся, вышел и больше не приходил. Я Марфе Петровне тогда не сказал. Хотел было панихиду по нем отслужить, да посовестился.
Зато по всякий
год,
Обилием и чистотою вод
И пользу приношу, и
в честь
вхожу и
в славу.
Вошел человек
лет сорока, принадлежащий к крупной породе, высокий, объемистый
в плечах и во всем туловище, с крупными чертами лица, с большой головой, с крепкой, коротенькой шеей, с большими навыкате глазами, толстогубый.
Пока Захар и Анисья не были женаты, каждый из них занимался своею частью и не
входил в чужую, то есть Анисья знала рынок и кухню и участвовала
в убирании комнат только раз
в год, когда мыла полы.
Вошел человек неопределенных
лет, с неопределенной физиономией,
в такой поре, когда трудно бывает угадать
лета; не красив и не дурен, не высок и не низок ростом, не блондин и не брюнет. Природа не дала ему никакой резкой, заметной черты, ни дурной, ни хорошей. Его многие называли Иваном Иванычем, другие — Иваном Васильичем, третьи — Иваном Михайлычем.
В комнату
вошел человек
лет пятидесяти, с бледным, изрытым оспою продолговатым лицом, длинными седыми волосами и редкой рыжеватой бородкой.
Войдя в тенистые сени, он снял со стены повешенную на колышке свою сетку и, надев ее и засунув руки
в карманы, вышел на огороженный пчельник,
в котором правильными рядами, привязанные к кольям лычками, стояли среди выкошенного места все знакомые ему, каждый с своей историей, старые ульи, а по стенкам плетня молодые, посаженные
в нынешнем
году.
Войдя в маленький кабинет Кити, хорошенькую, розовенькую, с куколками vieux saxe, [старого саксонского фарфора,] комнатку, такую же молоденькую, розовенькую и веселую, какою была сама Кити еще два месяца тому назад, Долли вспомнила, как убирали они вместе прошлого
года эту комнатку, с каким весельем и любовью.
Красивая борзая собака с голубым ошейником вбежала
в гостиную, стуча ногтями по полу, а вслед за нею
вошла девушка
лет восемнадцати, черноволосая и смуглая, с несколько круглым, но приятным лицом, с небольшими темными глазами. Она держала
в руках корзину, наполненную цветами.
Вошел человек
лет шестидесяти, беловолосый, худой и смуглый,
в коричневом фраке с медными пуговицами и
в розовом платочке на шее. Он осклабился, подошел к ручке к Аркадию и, поклонившись гостю, отступил к двери и положил руки за спину.
Я узнал только, что он некогда был кучером у старой бездетной барыни, бежал со вверенной ему тройкой лошадей, пропадал целый
год и, должно быть, убедившись на деле
в невыгодах и бедствиях бродячей жизни, вернулся сам, но уже хромой, бросился
в ноги своей госпоже и,
в течение нескольких
лет примерным поведеньем загладив свое преступленье, понемногу
вошел к ней
в милость, заслужил, наконец, ее полную доверенность, попал
в приказчики, а по смерти барыни, неизвестно каким образом, оказался отпущенным на волю, приписался
в мещане, начал снимать у соседей бакши, разбогател и живет теперь припеваючи.
Я снова приподнялся.
Вошел мужик огромного роста,
лет тридцати, здоровый, краснощекий, с русыми волосами и небольшой курчавой бородой. Он помолился на образ, поклонился главному конторщику, взял свою шляпу
в обе руки и выпрямился.
В соседней комнате заскрипела кровать. Дверь отворилась, и
вошел человек
лет пятидесяти, толстый, низкого росту, с бычачьей шеей, глазами навыкате, необыкновенно круглыми щеками и с лоском по всему лицу.
Митя, малый
лет двадцати восьми, высокий, стройный и кудрявый,
вошел в комнату и, увидев меня, остановился у порога. Одежда на нем была немецкая, но одни неестественной величины буфы на плечах служили явным доказательством тому, что кроил ее не только русский — российский портной.
— Три
года тому назад, однажды,
в зимний вечер, когда смотритель разлиневывал новую книгу, а дочь его за перегородкой шила себе платье, тройка подъехала, и проезжий
в черкесской шапке,
в военной шинели, окутанный шалью,
вошел в комнату, требуя лошадей.
Офицер настроен к молодежи очень благожелательно, но говорит: «
Войдите в наше положение, ведь не можем же мы воспитывать революционеров!» И напомнил мне, что
в восемьдесят первом
году именно революционеры погубили конституцию.
Вошли в ресторан, сели за стол
в уголке, Самгин терпеливо молчал, ожидая рассказа, соображая: сколько
лет не видел он брата, каким увидит его? Дронов не торопясь выбрал вино, заказал сыру, потом спросил...
Вить, мой батюшка, пока Митрофанушка еще
в недорослях, пота его и понежить; а там
лет через десяток, как
войдет, избави Боже,
в службу, всего натерпится.
Стародум(с важным чистосердечием). Ты теперь
в тех
летах,
в которых душа наслаждаться хочет всем бытием своим, разум хочет знать, а сердце чувствовать. Ты
входишь теперь
в свет, где первый шаг решит часто судьбу целой жизни, где всего чаще первая встреча бывает: умы, развращенные
в своих понятиях, сердца, развращенные
в своих чувствиях. О мой друг! Умей различить, умей остановиться с теми, которых дружба к тебе была б надежною порукою за твой разум и сердце.
Какой-то генерал просит со мною увидеться: милости просим;
входит ко мне человек
лет тридцати пяти, смуглый, черноволосый,
в усах,
в бороде, сущий портрет Кульнева, рекомендуется мне как друг и сослуживец покойного мужа Ивана Андреевича; он-де ехал мимо и не мог не заехать к его вдове, зная, что я тут живу.
Но португальский король Иоанн II, радуясь открытию нового, ближайшего пути
в Индию, дал мысу Бурь нынешнее его название. После того посещали мыс,
в 1497
году, Васко де Гама, а еще позже бразильский вице-король Франциско де Альмейда, последний — с целью
войти в торговые сношения с жителями. Но люди его экипажа поссорились с черными, которые умертвили самого вице-короля и около 70 человек португальцев.
Я надеялся на эти тропики как на каменную гору: я думал, что настанет, как
в Атлантическом океане, умеренный жар, ровный и постоянный ветер; что мы
войдем в безмятежное царство вечного
лета, голубого неба, с фантастическим узором облаков, и синего моря. Но ничего похожего на это не было: ветер, качка, так что полупортики у нас постоянно были закрыты.
Недавно
в Петербурге один молодой человек, почти мальчик, восемнадцати
лет, мелкий разносчик с лотка,
вошел среди бела дня с топором
в меняльную лавку и с необычайною, типическою дерзостью убил хозяина лавки и унес с собою тысячу пятьсот рублей денег.
Больной, однако,
в чувство не
входил: припадки хоть и прекращались на время, но зато возобновлялись опять, и все заключили, что произойдет то же самое, что и
в прошлом
году, когда он тоже упал нечаянно с чердака.
И вот прошло двадцать три
года, я сижу
в одно утро
в моем кабинете, уже с белою головой, и вдруг
входит цветущий молодой человек, которого я никак не могу узнать, но он поднял палец и смеясь говорит: «Gott der Vater, Gott der Sohn und Gott der heilige Geist!
Войдя по великолепной, торжественной лестнице во второй этаж, адвокат, знавший все ходы, направился налево
в дверь, на которой была изображена цифра
года введения судебных уставов.
Через четверть часа
вошел в комнату, боком, пожилой,
лет сорока пяти мужик, сложенный плотно, будто из одних широких костей, и оттого казавшийся толстым, хотя жиру у него не было ни золотника.
Через несколько минут послышались шаги, портьера распахнулась. Софья вздрогнула, мельком взглянула
в зеркало и встала.
Вошел ее отец, с ним какой-то гость, мужчина средних
лет, высокий, брюнет, с задумчивым лицом. Физиономия не русская. Отец представил его Софье.
А он мечтал о страсти, о ее бесконечно разнообразных видах, о всех сверкающих молниях, о всем зное сильной, пылкой, ревнивой любви, и тогда, когда они
вошли в ее
лето,
в жаркую пору.
Когда утром убирали со стола кофе,
в комнату вваливалась здоровая баба, с необъятными красными щеками и вечно смеющимся — хоть бей ее — ртом: это нянька внучек, Верочки и Марфеньки. За ней
входила лет двенадцати девчонка, ее помощница. Приводили детей завтракать
в комнату к бабушке.
В комнату
вошел, или, вернее, вскочил — среднего роста, свежий, цветущий, красиво и крепко сложенный молодой человек,
лет двадцати трех, с темно-русыми, почти каштановыми волосами, с румяными щеками и с серо-голубыми вострыми глазами, с улыбкой, показывавшей ряд белых крепких зубов.
В руках у него был пучок васильков и еще что-то бережно завернутое
в носовой платок. Он все это вместе со шляпой положил на стул.
При М. М. Хераскове была только одна часть, средняя, дворца, где колонны и боковые крылья, а может быть, фронтон с колоннами и ворота со львами были сооружены после 1812
года Разумовским, которому Херасковы продали имение после смерти поэта
в 1807
году. Во время пожара 1812
года он уцелел, вероятно, только благодаря густому парку. Если сейчас
войти на чердак пристроек, то на стенах главного корпуса видны уцелевшие лепные украшения бывших наружных боковых стен.
В 1905
году он был занят революционерами, обстреливавшими отсюда сперва полицию и жандармов, а потом войска. Долго не могли взять его. Наконец, поздно ночью подошел большой отряд с пушкой. Предполагалось громить дом гранатами.
В трактире ярко горели огни. Войска окружили дом, приготовились стрелять, но парадная дверь оказалась незаперта. Разбив из винтовки несколько стекол, решили штурмовать. Нашелся один смельчак, который
вошел и через минуту вернулся.
Потом к этому куплету стали присоединяться и другие.
В первоначальном виде эта поэма была напечатана
в 1878
году в журнале «Вперед» и
вошла в первое издание его книги «Звездные песни», за которую
в 1912
году Н. А Морозова посадили
в Двинскую крепость.
В переделанном виде эта поэма была потом напечатана под названием «Шлиссельбургский узник».
Нет, не много поколений: моя работа идет теперь быстро, все быстрее с каждым
годом, но все-таки ты еще не
войдешь в это полное царство моей сестры; по крайней мере, ты видела его, ты знаешь будущее.
Мы
вошли на третий этаж, Вера Павловна позвонила, и я увидела себя
в большом зале, с роялем, с порядочною мебелью, — словом, зал имел такой вид, как будто мы
вошли в квартиру семейства, проживающего 4 или 5 тысяч рублей
в год.
А для того чтобы жизненно уверовать, опытно воспринять то, что
входит в православие, вернуться к его «практике», нужно было совершить еще долгий, долгий путь, преодолеть
в себе многое, что налипло к душе за
годы блужданий.
Помню только, как изредка по воскресеньям к нам приезжали из пансиона две дочери Б. Меньшая,
лет шестнадцати, была поразительной красоты. Я терялся, когда она
входила в комнату, не смел никогда обращаться к ней с речью, а украдкой смотрел
в ее прекрасные темные глаза, на ее темные кудри. Никогда никому не заикался я об этом, и первое дыхание любви прошло, не сведанное никем, ни даже ею.
Во-вторых, и тот слой, который нам знаком, с которым мы
входим в соприкосновение, мы знаем исторически, несовременно. Поживши год-другой
в Европе, мы с удивлением видим, что вообще западные люди не соответствуют нашему понятию о них, что они гораздо ниже его.
Многие из этих людей впоследствии играли роль
в качестве оппозиции
в Государственной думе и
вошли в состав Временного правительства 1917
года.
С известного
года моей жизни я окончательно
вошел в мир познания, мир философский, и я живу
в этом мире и доныне.
Я решительно замялся, не сказал ни слова больше и чувствовал, что ежели этот злодей-учитель хоть
год целый будет молчать и вопросительно смотреть на меня, я все-таки не
в состоянии буду произнести более ни одного звука. Учитель минуты три смотрел на меня, потом вдруг проявил
в своем лице выражение глубокой печали и чувствительным голосом сказал Володе, который
в это время
вошел в комнату...
В два
года с маленьким, гляди-ка ты, научилась делу, да и
в славу по городу
вошла: чуть кому хорошая работа нужна, сейчас к нам; ну-ка, Акуля, встряхни коклюшки!
Войдешь в квартиру надзирателя; он, плотный, сытый, мясистый,
в расстегнутой жилетке и
в новых сапогах со скрипом, сидит за столом и «кушает» чай; у окна сидит девочка
лет 14 с поношенным лицом, бледная.
Покойный профессор, как видно из его рапорта, находил неудобным «ограничивать размер пищи, уже столько
лет выдаваемой ссыльнокаторжным, не
входя в ближайшее изучение тех условий работы и содержания,
в которые эти арестанты поставлены, так как едва ли можно составить здесь точное понятие о качествах того мяса и хлеба, которые на месте выдаются»; тем не менее все-таки он находил возможным ограничение
в году употребления дорогих мясных порций и предложил три табели: две скоромных и одну постную.
Вот картинное изображение этой почти нищенской жизни, принадлежащее перу официального лица: «
В деревне Лютоге я
вошел в самую бедную лачугу, принадлежащую поселенцу Зерину, по ремеслу плохому портному, уже четыре
года устраивающемуся.